Люба

Малыш опять простудился. Бедняжка! К вечеру мальчишке стало совсем плохо: бледное личико опухло, глаза впали, лоб горел.

— Тридцать девять и три, дай еще аспирина, и нужно его водкой обтереть. Если жар не спадет, будем вызывать «скорую», — слова Любы были обращены к снохе, матери Егора. Женщины хлопотали над ребенком еще с час. Температуру удалось наконец сбить.

Малыш болеет, а это значит, что Люба будет спать на кухне. В ее крохотной квартирке в старом «рабочем» районе Москвы было две смежных комнаты. Сыну Люба постелила у себя, сноха легла с внуком.

Присев на край раскладушки, привычно с трудом втиснутой между плитой и холодильником, Люба закурила. Дымная пелена, скручиваясь, поднималась к пожелтевшему потолку, из подтекающего крана капало, в газовой колонке синел непотушенный фитилек, треснутая гжельская чашка стояла на подоконнике возле огарка свечи в бронзовом подсвечнике с ангелочком, рядом — образок Ильи Пророка с вороном на плече. Люба медленно курила, пристально осматривая свои владения. Каждый предмет обрел свое место лет двадцать назад и как будто застыл на нем. Любе казалось, что и паук, сидевший в углу в своем паутинном царстве, жил здесь всегда, с того самого дня, когда они с мужем и пятилетним сыном получили ордер и переехали сюда, в Кузьминки, из заводского общежития...